В плену любви к сложным схемам

 

Учёные помещали крысу в Т-образном лабиринте, в дальнем правом или левом конце которого размещали еду. Размещение еды было случайным, но не полностью: за относительно длительный период времени пища в 60% оказывалась с левой стороны. Крыса довольно быстро понимала, что левая сторона выгоднее, и всегда шла в левую сторону. Так что доля успешных попыток равнялась 60%.

Студенты университета на месте крыс пытались построить сложную теорию предсказаний. Они упрямо искали сложную связь, определяющую расположение награды. Они делали предсказания и пытались учиться на своих ошибках. Проблема была в том, что предсказывать было нечего: видимая случайность была реальной. Так как они отказались удовольствоваться 60%, в результате процент успешных попыток равнялся 52%. Хотя большинство студентов были уверены, что скоро обнаружат верный алгоритм, крыса была хитрее.

(Из книги Джоны Лерера «Как мы принимаем решения»)

 

Может, именно дофаминовые нейроны мешали Эйнштейну поверить в то, что Бог часто играет в кости. А может Бог воспринимался им слишком человечно?

Может, наш интеллект лучше настроен не на вероятностные задачи, а на предсказание поведения других людей? Что если нам важнее угадать замысел противника или переменчивое, но всё же подчинённое психологическим законам, настроение и отношение к нам родителя? Самые негативные детские воспоминания связаны с тем, что нас ругали ни за что. Самые сильные детские травмы - про непредсказуемых родителей. То признающихся в любви, то бросающих или бьющих смертным боем. Такая травма непредсказуемости создает психоз более сильный, чем двойные послания Бейтсона. Но большинство из нас продолжают решать задачу как предсказать поведение другого. Тогда Бог с ней, с чистой вероятностью и случаем, ведь мы живём в мире социальном.

 

Вероятность